Скачать книгу

мидоров блестел пакет чипсов. Треснула фольга, Максим возмутился: «Что за новости? Положи откуда взяла!»

      Катька таинственно сказала:

      – Он любит чипсы. Еще конфетки, мармелад, пастилу… – старший брат прервал ее:

      – Всякую дрянь. Вы мусорите в лифте, а потом уборщица ругается…

      Рядом с железными дверями висело рукописное объявление: «Уважайте культурную столицу! В подъезде стоит урна!» Кто-то, перечеркнув «подъезд», написал сверху «парадное».

      Катька зажала в потной ладошке чипс.

      – Он ждет деток, – деловито сказала сестра, – он всегда здесь жил, только раньше он спал, а теперь проснулся. Если его покормить, он тебя не тронет…

      Из лифта вышла грузная Елизавета Антоновна с третьего этажа. Толстый мохнатый Чапа семенил на затрепанном поводке.

      – Максим, – обрадовалась его школьная учительница, – ты помнишь, что на каникулах надо вести читательский дневник?

      Подросток вежливо уверил ее: «Разумеется, Елизавета Антоновна. Я прочитал „Тараса Бульбу“ и скоро начну „Капитанскую дочку“.

      Катька довольно невежливо фыркнула, однако учительница была глуховата. Обернувшись на закрывающиеся двери лифта, Чапа встопорщился. Оскалив мелкие зубки, песик что-то заворчал.

      – Молодец, – рассеянно сказала Тонна, как ее звали в школе, – в сентябре я все проверю…

      До сентября оставалось два с половиной месяца бесконечной лазоревой свободы, расписанной золотом летнего солнца. Дверь парадной бухнула, Максим беззаботно сказал:

      – Все ваши дурацкие выдумки. Тонна каждый день ездит в лифте, и никто ее не трогает. И вообще, весь дом ездит… – ему пришло в голову, что он стал часто видеть детей на лестнице.

      Катька прикусила нежную губку.

      – Взрослых он не тронет, – тихо сказала сестра, – и собачек тоже. Он ждет деток, я же говорила… – Катька чуть не плакала.

      – Держи, – она сунула Максиму раскрошившийся чипс, – когда откроются двери, надо кинуть туда чипс и сказать, – сестра тихонько вздохнула, – запоминай: „Хрусть, хрусть, грызь, грызь. Хруст, хруст, брысь, брысь“. Топнуть правой ногой, левой ногой, – Катька исполнила что-то вроде пируэта, – двери закроются, потом откроются, и можно ехать. Только лучше давай пойдем по лестнице…

      Максим не собирался тащить на пятый этаж пять килограммов овощей.

      – Иди, – сказал он сестре, – я все сделаю, обещаю, – Катька недоверчиво смотрела на него, – и не пялься на меня так. Мне четырнадцать лет, я запомню вашу считалку…

      Двери приветливо раскрылись. Катька кинулась вверх по лестнице.

      – Топни ногами, – крикнула сестра, – обязательно топни… – Максим не хотел раскидываться чипсами.

      – И тем более говорить всякую чушь, – он шагнул в лифт, – когда они успели придумать эту ересь? Той неделей Катька и не заикалась ни о каком Хрустике…

      В детстве он сам пугал приятелей Зубастиком, якобы жившим в мусорном контейнере. После сумерек никто из детей к помойке не ходил.

      – Потом в соседнем дворе нашли труп, – лифт дружески помигал лампочкой, – именно в контейнере. Но на того парня напал маньяк, и в газете так написали… – маньяка так и не отыскали.

      Красный огонек на шкале перескочил цифру три. Дом был старым, позапрошлого века. Через решетчатые стены лифта и шахты Максим видел развевающуюся косичку. Катька запыхалась.

      – Ты бросил чипс, – заорала сестра, – ты сказал считалку, ты топнул ногами… – Максим отозвался:

      – Я все сделал. Хрустик меня не тро…

      Пол закачался под ногами. Матерчатая сумка повалилась на бок, помидоры раскатились в стороны. В шахте что-то жадно, захлебываясь, завыло.

      – Хрусть, хрусть, – тросы лифта лопнули, – грызь, грызь…

      Он летел, переворачиваясь, падая в черноту подвала, пробивая бетонные перекрытия, минуя старый кирпичный фундамент, ниже и ниже, в сырость древней глины, в болотистую хмарь небытия, где что-то огромное охватило его голову, круша череп, причмокивая и высасывая, смакуя и облизываясь, пируя на кровавой тризне, вползая в его сознание вечной болью.

      Насытившись, раскинувшись в покое, похрустев костями, он стал ждать следующего.

      Алексей Холодный

      Кокон

      Лешка помял в руке липкую пятитысячную купюру. Бумага, напитавшаяся потом, клеилась к коже и липла к пальцам. Искомканный, красновато-оранжевый рисунок морщился затертыми нулями. Пять тысяч словно прибеднялись и скрывали свою ценность, желая остаться при владельце. Только отпечатанный на аверсе памятник безразличным взглядом косился на ступени, по которым Лешка только что поднялся.

      Юноша перевел неуверенный взгляд к подъездной двери напротив. От нее несло алкоголем, сигаретами и еще чем-то приторно-сладким, как пахло от сестры Надьки, когда она выходила из ванны. Паренек не любил этот запах, но всякий раз, чувствуя его, ощущал, что конечности до ломоты наполняет странная лень, а область под животом

Скачать книгу