Скачать книгу

ворте

I

      Суровый Дант не презирал сонета,

      В нем жар любви Петрарка изливал,

      Игру его любил творец Макбета,

      Им скорбну мысль Камоэнс облекал.

      И в наши дни пленяет он поэта:

      Вордсворт его орудием избрал,

      Когда вдали от суетного света

      Природы он рисует идеал.

А. Пушкин

      Пушкин, как всегда, ухватывает главное: в то время, как поэты веками воспевали в сонетах идеал женщины, прекрасной дамы, – Вордсворт избирает своим предметом Природу.

      А как же Любовь? Вспомним хрестоматийные стихи о Люси. Мы не знаем, с кого образован «милый идеал» этого зыбкого создания, девушки-цветка, – или он просто свит из воздуха той же таинственной Природы:

      Среди нехоженых дорог,

      Где ключ студеный бил,

      Ее узнать никто не мог

      И мало кто любил.

      Фиалка пряталась в лесах,

      Под камнем чуть видна.

      Звезда мерцала в небесах

      Одна, всегда одна.

      Не опечалит никого,

      Что Люси больше нет,

      Но Люси нет – и оттого

      Так изменился свет.

(Перевод С. Маршака)

      Застенчивость, скромность, даже скрытность – таков образ женственности в поэзии Вордсворта. Чуть особняком стоят его более поздние стихи, посвященные жене: «Созданьем зыбкой красоты / Казались мне ее черты…»[1] Проходит время, и поэт с умилением обнаруживает в супруге множество земных, практичных талантов: «уверенность хозяйских рук», «ее размеренность во всем, единство опыта с умом»… Благодарность торопит вывод: «Венец земных начал она, / Для дома Богом создана». В общем, опять по Пушкину: «Мой идеал теперь – хозяйка, / Мои желания – покой…»

      Сонетов гордой деве и пылкой страсти у Вордсворта вы не найдете. Зато у него есть большой цикл сонетов, посвященный речке Даддон; это ее, а не юную красавицу на балу, поэт сравнивает с вакханкой.

      Ясно, что «идеал природы» – не какое-то нововведение Вордсворта, то была модная тема в эпоху Просвещения. Знаменитый на всю Европу Жан-Жак Руссо восславил великую учительницу Природу, а еще раньше шотландский философ Дэвид Хьюм установил приоритет чувства над разумом, природы над познающими способностями человека. В Англии их идеи подхватил Уильям Годвин, пик популярности которого совпал с молодостью Вордсворта. «Забрось свои химические учебники и читай Годвина», – писал он другу. Вордсворт лишь углубил рудник, который застолбили задолго до него.

      В стихотворении, которое можно назвать программным, он называет Природу «якорем чистейших мыслей, нянькой, советчиком и хранителем сердца, душой всего моего нравственного существа»[2]. Отчего Природа обладает такой властью над человеком? Оттого, объясняет Вордсворт, что в ней мы ощущаем Присутствие чего-то высшего, растворенного повсюду – в свете солнца, в животворном воздухе, в синем небе и в необъятном океане, – которое пронизывает и душу человека, и весь мир. Вордсворт, конечно, говорит о Боге; но можно быть и атеистом, как Джон Китс, и все-таки заразиться этим религиозным чувством:

      Тому, кто в городе был заточен,

      Такая радость – видеть над собою

      Раскрытый лик небес, дышать мольбою

      В распахнутый, как двери, небосклон.

(Перевод С. Маршака)

      Романтики (не только Вордсворт и Китс, но и потрясатели общественных устоев Байрон и Шелли) обожествляли Природу. В конце концов, они достигли того, что образованный англичанин XIX века отправлялся на загородную прогулку с тем же чувством, с каким раньше люди отправлялись в храм.

      А поэты? Природа сделалась для них не только «нянькой» и «советчицей», но прямо-таки костылем, без которого и шагу нельзя ступить: все ее проявления, изменения, капризы стали «коррелятами» (отражениями) душевных состояний поэта. Романтическое стихотворение не мыслится без описательной природной увертюры.

      «На холмах Грузии лежит ночная мгла…»

      «Редеет облаков летучая гряда…»

      «Мороз и солнце – день чудесный…»

      Порой поэт сам порывается «командовать» природой («Дуй, ветер, дуй, пока не лопнут щеки!» – Шекспир), но это – не стремление повелевать стихиями, как может показаться, а детски-эгоистическое требование сочувствия.

      Впрочем, сомнения в Природе как в абсолютном благе уже зародились. Тот же Китс в письме Джону Рейнольдсу размышлял о жестоком законе, на котором стоит мир:

      И тем же самым мысли заняты

      Сегодня, – хоть весенние цветы

      Я собирал и листья земляники, —

      Но все Закон мне представлялся дикий:

      Над жертвой Волк, с добычею Сова,

      Малиновка, с остервененьем льва

      Когтящая червя… Прочь, мрак угрюмый!

      Чужие

Скачать книгу


<p>1</p>

Перевод Э. Шустера.

<p>2</p>

Дословный перевод. См. «Строки, написанные на расстоянии нескольких миль от Тинтернского аббатства…».